Мечта найти своих предков в животном мире оказалась всего лишь игрой рационалистического разума, которому не под силу осмыслить возможность биологического творения – образования новых видов вне зависимости от предковых форм. Вместе с тем, современная наука вплотную подошла к признанию того факта, что у современного человека просто нет прародителей – в том смысле, который мы обычно придаем родству. У современного человека нет и не было прародителей в животном мире. Человекообразные австралопитеки оказываются обособленным стволом эволюционного древа. Из всего животного мира близкими к ним могут быть новые человекообразные формы, которые в свою очередь по ряду признаков близки к современному человеку и нет иных близких животных форм. Но считать ранние человекообразные формы прародителями поздних, нет достаточных оснований. Напротив, есть все основания считать, что каждая из «предковых» форм имеет независимую судьбу и возникла в условиях мощных мутаций из малых групп. Мутации – это то, что можно считать актом творения, а эволюция – жизнь созданной твари.
Вероятнее всего, образование нового вида, поэтапно приближающего появление современного человека, происходило путем образования сообществ мутантов, которых биологические законы отделяли от основной массы сородичей, распознававших в них заведомых «чужаков». Сообщества мутантов «проваривались» во внутренней жизни, либо вымирая, либо образуя новый жизнеспособный генотип, лишь слабо напоминающий генотип предковых форм (в «ценных» частях генотипа). Внешнее сходство ровным счетом ни о чем не говорило – «предки» и «потомки» становились жестокими врагами и биологическими антиподами. Вплоть до того, что «предки» просто истреблялись – две расы одного вида не могли жить в одних и тех же экологических нишах. Если же расы делились по нишам, то процесс углубления различий продолжался – вплоть до видовой несовместимости.
Согласно классическому определению, вид представляет собой совокупность популяций особей, способных к скрещиванию с образованием плодовитого потомства, населяющих определенный ареал, обладающих общими морфофизиологическими признаками и типом отношений со средой, отделенных от групп других особей практически полным отсутствием гибридных форм. При этом дать определение расы становится очень трудно. Принято считать, что видовые различия больше, чем расовые. Решающим же является признак плодовитости. Межвидовые метисы практически не дают потомства, а расы могут создавать пограничные зоны смешения. Расы, при наличии способности к продуктивному скрещиванию все-таки реализуют не полное безразличие к скрещиванию с иной расой, а избирают, пребывая в одном и том же ареале, свою расу. То есть, расы не смешиваются по иным причинам, чем виды.
Отнесение современного человека к обособленному виду в мире животных ровным счетом ничего не дает с практической точки зрения. Что человеческие племена и расы могли бы свободно смешиваться, ничего не прибавляет в понимании жизни людей. Ведь речь идет лишь о возможности дать плодовитое потомство. Но насколько плодовито это потомство в нескольких последующих поколениях, насколько оно конкурентоспособно в сравнении с чистыми расами? Уже само наличие рас говорит о том, что промежуточные формы менее жизнеспособны или менее плодовиты. Если даже представить, что смешение оказалось удачным и прошло в достаточном количестве, то это означает только скорую победу новой расы в борьбе с предками – вплоть до полного уничтожения прежних форм или их вытеснения с последующим углублением различий.
Потомство межрасового смешения оказывается плодовитым только потенциально. В реальности смешение затруднено или не происходит (социальный запрет или отдаленные биологические последствия), и плодовитость метисов ограничивается как законами борьбы за существование в человеческих сообществах, так и, вероятно, биологическими факторами – менее плодовитым и жизнеспособным потомством.
Человек как общественное существо не может быть освобожден от влияния социальных факторов на вероятность реализации той или иной телесной потенции. Есть биологические факторы, которые никакая социальность не в силах отменить, но есть и такие (а именно они могут оказаться при решении ряда вопросов чрезвычайно важными), которые именно социальными условиями угнетаются или стимулируются.
Как только наука выявила существование в человеческой истории цивилизаций, она тут же могла бы зафиксировать непригодность для социологии применения чисто биологического понятия вида. В живой природе вид не просто един биологически, но самим инстинктом вынуждается к единству. У человека все не так. Тот факт, что некое существо внешне похоже на человека, еще ничего не значит. Напротив, образ человека, узнанный в ином существе, расценивается как опасный уже потому, что под ним может скрываться оборотень – нечто подлое и враждебное. Тонкая наблюдательность и внимание к деталям было оправдано в древних сообществах: иная раса грозила уничтожением. Похожий на соплеменника чужак был вестником погибели – пострашнее любого зверя. Но он же мог оказаться родоначальником, возвращающим к жизни увядающее сообщество.
При злобной враждебности к чужакам, прикидывающимся похожими на людей, древние племена существовали почти вечность. «Гуманизм» был не в моде - он не гарантировал выживания. Эндогамия способствовала сохранению однажды обретенного жизнеспособного генотипа. Слом этой системы означал быстрое развитие социальности, но одновременно и смертность социальных организмов, рискующих переваривать «вирусы» всевозможных ассимилированных генотипов и культурных образцов.
В одном из полудиких африканских племен существует обычай уничтожения младенцев, у которых верхняя губа не покрывает выступающие зубы. Считается, что в него вселился злой дух и ребенка надо отнести в лес и там оставить. Этот обычай является специфическим отбором, блокирующим возникновение в племени внутренней группы с заметно иными чертами. Одновременно выбраковывается биологический фактор, вероятно, связанный с генами, которые у большинства людей не встречаются, а в генотип занесены то давней метисацией, связанной с ранним периодом человеческого рода и смешением с человекообразными обезьянами.
Цивилизация приспособилось к ассимиляции некоторого количества «не совсем людей». Но здесь же притаилась и опасность гибели цивилизации – собственный образ человека оказывался поставленным под сомнение нарастающими миграционными потоками, в которых смешивались разные культурные образцы, размывая тот образ, который заложен цивилизацией. Вместе с упадком культуры происходит и упадок биологический – метисация и общее снижение жизнеспособности сообщества и отдельных его представителей. Массовая метисация взамен ассимиляции становится фактором, действующим в том же направлении, что и общее снижение детородности и спасение нежизнеспособных в прежних условиях младенцев. Каждое следующее поколение оказывается все слабее даже при отсутствии расового смешения, более слабо защищенным от «вирусной» атаки чужих генотипов, а в случае смешения с ними – еще менее плодовитым и трудоспособным.